Когда речь заходит о неравных союзах, воображение сразу рисует хрестоматийный сюжет: убелённый сединами старец и юная красавица, стоящие перед алтарём. Василий Пукирев в своём знаменитом «Неравном браке» запечатлел эту драму настолько точно, что полотно стало своего рода символом мезальянса. Однако мало кто знает, что у этой темы в русской живописи есть и менее раскрученное, но не менее выразительное продолжение — работа Акима Карнеева с тем же названием и схожей композицией.
Обе картины роднит очевидный контраст: солидный возраст жениха и откровенная молодость невесты. Именно этот разрыв и называют мезальянсом — от французского mésalliance, что буквально означает «неравный брак». Но вот что интересно: оба полотна изображают именно узаконенные отношения, со всеми формальностями и обязательствами. А ведь в истории искусства куда чаще встречается другой мотив — соблазнение стариком молодой особы без каких-либо серьёзных намерений. Там уже не до свадебных церемоний: «Ты молода, я богат — чего ж нам обоим ещё надо?»
Лукас Кранах Старший, например, в своей работе «Мезальянс» показывает именно эту неприглядную сторону — сделку, где юность обменивается на богатство без каких-либо матримониальных гарантий. Но вернёмся к бракам. С ними тоже не всё так однозначно, как может показаться на первый взгляд.
Если союз был классическим мезальянсом, то партнёр с более низким социальным положением получал шанс на повышение. Скажем, дворянин брал в жёны простолюдинку — и та в итоге становилась дворянкой. Или наоборот. Всё зависело от законов конкретной страны и эпохи. Но существовала и другая, куда более сложная форма неравного союза — морганатический брак.
Почему одним можно, а другим нельзя
В монархических домах Европы долгое время действовало железное правило: члены правящей династии могли вступать в брак только с равнородными особами. Принцы женились на принцессах, королевичи — на королевнах, царевичи — на царевнах. Любое отступление от этого принципа грозило серьёзными последствиями. Тот, кто осмеливался «жениться по любви», рисковал потерять право на престол. Самый яркий пример — британский король Эдуард VIII, который предпочёл трон дважды разведённой американке Уоллис Симпсон и был вынужден отречься.
Однако в других странах на подобные союзы смотрели сквозь пальцы. В Германии, скажем, на престоле Великого герцогства Баденского сидел потомок герцога Карла Фридриха Баденского и обычной баронессы Луизы Каролины Гейер фон Гейерсберг. Неравнородность была налицо, но сына всё равно сделали герцогом. Так что морганатические браки где-то ломали судьбы, а где-то — нет.
Мне всегда казалось удивительным, насколько по-разному складываются судьбы людей, оказавшихся в одинаковых обстоятельствах. Юлия Маврикиевна Гауке, дочь российского генерала, была «всего лишь» графиней. Но когда она вступила в морганатический брак с принцем Гессенского дома Александром Людвигом Георгом Фридрихом Эмилем Гессенским и Прирейнским, то не только не потеряла в статусе, но и стала принцессой Баттенбергской с обращением «Светлейшее Высочество».
Японские контрасты
Совершенно иначе сложилась история японской принцессы Саяко, дочери императора Акихито. Она променяла свой благородный титул на право быть женой обычного простолюдина по имени Ёсики Куродо. Не знаю, мечтал ли он стать принцем, но максимум, чего добился, — страстного «о мой король!» от супруги. Впрочем, возможно, для счастья этого и достаточно.
А вот её брату Нарухито выпала совсем другая карта. Он тоже заключил морганатический брак с простолюдинкой Масако Овадой, однако титул сохранил и впоследствии занял трон императора Японии. Как говорили древние римляне, Quod licet Jovi, non licet bovi — что доступно Юпитеру, недоступно быку.
Российские парадоксы
В российской истории хрестоматийным морганатическим браком можно считать союз Петра I и лифляндской уроженки литовского происхождения Марты Скавронской. Она никогда не принадлежала к высшему сословию: брат был ямщиком, сестра с мужем — крепостными. Саму её взял в плен солдат армии фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, а потом передал своему начальнику. Позже она понравилась другу царя Александру Меншикову, который и предложил её Петру I.
В результате Марта Скавронская стала Екатериной I, российской императрицей, матерью другой российской императрицы — Елизаветы Петровны. Вот такой головокружительный взлёт из самых низов на вершину власти. Но уже в 1889 году царь Александр III издал указ, согласно которому членам Императорского Дома запрещались браки с неравнородными лицами. В 1911 году Николай II смягчил это правило, запретив подобные союзы только для князей и княжон императорской крови. Всем остальным стало можно. Однако по законам Российской империи жена и дети от морганатического брака не имели права носить фамилию мужа и отца, не пользовались ни его титулом, ни его гербом.
Загадка происхождения термина
Самое интересное, на мой взгляд, связано с происхождением самого слова «морганатический». По одной версии, оно восходит к имени феи Морганы — волшебницы из английских легенд артуровского цикла, единоутробной сестры короля Артура. С её именем связано появление оптической иллюзии — фата-морганы, атмосферного явления из разряда миражей, когда отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями.
Если спроецировать этот феномен на брачные отношения, всё складывается довольно логично: один человек имеет то, чего нет у другого — например, титул или статус. Второй стремится к желаемому, но поскольку для него это мираж, ничего не получается. Красивая, хотя и грустная метафора.
По другой версии, морганатический брак назван в честь немецкого термина Morgengabe — так в Германии традиционно называли утренний подарок мужа новобрачной. Полагаю, награда может быть связана с первой брачной ночью, которая принесла молодожёнам неописуемые наслаждения, за что мужчина благодарит женщину. Или же, как вариант, награждают её за подтверждение факта наличия непорочности, то есть девственной чистоты. Хотя это вполне может быть и каким-то иносказанием, когда «утренний подарок» является продолжением вечернего и ночного.
Так или иначе, морганатический брак остаётся одним из самых любопытных феноменов в истории человеческих отношений. Он показывает, насколько условны социальные границы и как по-разному люди распоряжаются своим правом на любовь — кто-то жертвует всем, а кто-то, наоборот, приобретает целый мир.
