Поселковые разговоры у колодца — это особый жанр устного творчества. Вроде бы женщины просто набирают воду, перекидываются парой фраз о погоде, о ценах на керосин, о том, что огород в этом году особенно капризный. Но на самом деле в эти короткие минуты рождаются и умирают репутации, а чужая жизнь перемывается так тщательно, будто от этого зависит собственное благополучие. Вот и в тот день у колодца сошлись две соседки — Полина и Катерина, и разговор их свернул на самую благодатную для пересудов тему: на чужую семью, на чужого мужа и на женщину, которую в посёлке многие считали разлучницей.
Параня шла мимо них с гордо поднятой головой. Годовалый карапуз сидел у неё на руках, а под цветастым фартуком уже угадывался второй, пока ещё нерождённый, но уже дающий о себе знать. Она не слышала слов, но по тому, как разом стихли голоса у колодца, поняла всё без лишних объяснений. Женщины всегда чувствуют, когда речь идёт о них. И Параня не стала делать вид, что ничего не заметила. Остановилась, окинула соседок тяжёлым взглядом и сказала ровно то, что думала: пусть судачат, пусть языки чешут, а она с Митькой будет жить, рожать детей и никому не позволит лезть в свою семью.
Я часто думаю о том, как по-разному люди воспринимают одно и то же событие. Для одних Параня была разрушительницей, змеёй, которая вползла в чужой дом и унесла чужого мужа. Для других — просто женщиной, которая сумела удержать рядом с собой того, кого полюбила. А для самой Парани, вероятно, всё это было не про зло и не про коварство, а про обычное женское желание быть не одной. Кто из них прав, рассудить сложно. Но в одном Полина у колодца была уверена твёрдо: Митька — кобель, и если уж он одну бросил, то и вторую не удержит. Правда, тут же сама себя опровергла, добавив, что из-за детей он семью не оставит, но гулять будет непременно.
Тихая настойчивость Марии
А где-то далеко от этих колодцев, от этих пересудов и от этого посёлка жила другая женщина — Маша. Та самая, которую Митька когда-то оставил. Она уехала к сестре на Донбасс, в шахтёрский посёлок, и начала жизнь с чистого листа. Ей было всего двадцать три, на руках — полугодовалый сын Юра, а в душе — пустота, которую не заполнить было ни работой, ни заботами, ни разговорами. Но она старалась. Честно, упорно, изо дня в день.
Маша не хотела быть обузой для сестры. Настя и её муж Алексей приняли её с ребёнком, не задавая лишних вопросов и не попрекая куском хлеба. Но сама Маша чувствовала: так не может продолжаться вечно. Ей нужно было встать на ноги, обрести самостоятельность, доказать в первую очередь самой себе, что она способна справиться. Поэтому, когда Юре исполнилось полгода, она приняла решение выйти на работу.
Устроить ребёнка в ясли оказалось делом почти невозможным. В шахтёрском посёлке мест не хватало, очереди растягивались на месяцы. Но Маша, которая в обычной жизни была тихой и застенчивой, вдруг проявила такую настойчивость, что сама себе удивлялась. Она обошла всех: заведующую детским садом, парторга шахты, профком. Краснела, сбивалась, путалась в словах, но не отступала. И в конце концов добилась своего — заветная путёвка оказалась у неё в руках.
Материнское сердце на разрыв
Первые дни расставания с сыном давались невыносимо тяжело. Каждое утро Маша собирала Юру с какой-то особенной, почти ритуальной тщательностью. Пелёнки, запасные ползунки, бутылочка с кашей — всё проверялось по несколько раз. Маленький, в байковых распашонках, он казался ей таким беззащитным, что у неё дрожали руки. У дверей ясельной группы сердце сжималось до боли, хотелось развернуться и уйти домой, прижав сына к груди. Она чувствовала себя предательницей, оставляя его в казённых стенах среди чужих людей.
Но Юра, увлечённый яркой пластмассовой пирамидкой, почти не замечал её ухода. Он сосредоточенно стучал игрушкой по бортику манежа и улыбался той самой счастливой беззубой улыбкой, от которой у матери внутри всё переворачивалось. Маша задерживалась на пороге, смотрела, как сын тянет пухлые ручки к погремушке, и тихо шептала: «Я скоро, сынок, я скоро». А потом разворачивалась и быстрым шагом шла к проходной шахты.
В бухгалтерии, среди бесконечных ведомостей, нарядов и цифр, она на время отвлекалась. Но стоило часам пробить конец смены, как Маша уже летела обратно, перепрыгивая через лужи и не замечая ничего вокруг. Юра, уже научившийся стоять, держась за перила манежа, радостно гулил, завидев её в дверях. И в эти минуты Маша понимала: ради этого стоит жить.
Разговор о Степане
Однажды вечером, когда они с Настей сидели за чаем, сестра осторожно завела разговор о мужчине. Оказалось, некий Степан Малышев из Алексеевой бригады часто спрашивает о Маше, интересуется, как она живёт, как Юрочка, не болеет ли. Подойти боится, потому что Маша кажется ему слишком серьёзной и неразговорчивой.
Я хорошо понимаю, что чувствовала Маша в тот момент. Когда душа ещё не отошла от предательства, любые разговоры о новых отношениях кажутся неуместными и даже оскорбительными. Она отставила чашку, покачала головой, а щёки её залились румянцем. Вспомнила, как пару дней назад столкнулась с этим Степаном у проходной. Он действительно хотел что-то сказать, но только неловко кивнул и пробормотал: «Доброго дня, Мария». И пошёл дальше, чуть ссутулившись.
«Не нужен мне никто, — тихо сказала она, глядя в чашку с остывающим чаем. — Мне сейчас не до этого. У меня сын маленький, поэтому не до женихов». Настя пыталась возразить, говорила, что Степан парень работящий, надёжный, не пьёт, в бригаде на хорошем счету. Что за таким Маша будет как за каменной стеной. Но Маша лишь спросила с лёгким раздражением: «Ты что, сватать меня решила? Он же меня не знает совсем, как и я его. Подумаешь, видел у проходной, или в посёлке… А что он видел? Как женщина с ребёнком на руках в ясли бежит?»
Настя не стала спорить. Только накрыла ладонью Машину руку и сказала, что просто хочет, чтобы сестра наконец стала счастливой. А Маша подняла глаза и ответила то, что действительно думала: счастливой можно быть только с человеком, которого любишь. А Степана она знать не знает и знать не хочет.
Ночной разговор сестры с мужем
Ночью, когда в доме уже все спали, Настя тихонько рассказывала мужу о вечернем разговоре. «Совсем Машка как не живая, — вздыхала она. — Гляжу на неё и сердце кровью обливается». Алексей обнял жену и попросил не трогать Машу. Он сказал то, что Настя и сама понимала, но боялась признать: душа у Маши заледенела от Митькиного предательства и ещё не оттаяла. Она любила его так, что даже подумать страшно. Время лечит, но только если человек сам хочет лечиться. А Маша не хочет. Замкнулась, как в раковине, и единственный её свет — Юрочка.
Алексей промолчал, лишь сильнее прижал жену к себе. Он понимал: такие раны не заживают по щелчку пальцев. И сколько бы Настя ни переживала, сколько бы ни пыталась устроить сестрино счастье, всё это будет напрасно до тех пор, пока сама Маша не решит, что готова снова кому-то открыться.
Больше с разговорами о замужестве Настя к Маше не приставала. А ей одиночество было не в тягость. Она растворилась в работе и заботах о сыне, и этого ей было достаточно. По крайней мере, так она сама себе говорила.
Колодец как место суда
А в Заслонном, том самом посёлке, откуда Маша уехала, жизнь шла своим чередом. У колодца по-прежнему собирались женщины, и по-прежнему главной темой для разговоров была чужая жизнь. Полина Виноградова и Катерина Князева, стоя с полными вёдрами, обсуждали Параню. Та, по их словам, «как с цепи сорвалась» — не успела от одного обсохнуть, уже вторым брюхатая ходит.
Катерина вспомнила, как её собственный муж Гаврила когда-то побывал у Парани, и как она всыпала ему за это. Полина же припомнила, сколько раз бабы били Паране окна за своих мужиков, а Анисья Круглова так и вовсе чуть избу не спалила за своего Михаила. Но Параня шла мимо с гордо поднятой головой, и в её взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Она остановилась, посмотрела на соседок и сказала: «Что замолкли? Небось меня обсуждали? Всё никак успокоиться не можете? Ну трепите языками дальше, а мы с Митькой живём, и будем жить, и детишек рожать. А сколько, не ваше собачье дело».
Полина после её ухода только фыркнула: «Фу ты ну ты, ложки гнуты». И предрекла, что Митька ещё годик помилуется с Параней, а потом найдёт новую зазнобу. Кобель, он и есть кобель. Бросить из-за детей не бросит, а гулять будет. И вспомнила Машу Остапову, которая и моложе, и красивее Парани, но и её Митька не пожалел.
Новости о Маше
Катерина поинтересовалась, не знает ли Полина чего о Маше. Ведь Полина дружила с Настей, Машиной сестрой. Та ответила, что Настя пишет: Маша работает в бухгалтерии при шахте, у неё есть сынишка. Катерина сделала вывод, что Маша, наверное, замуж вышла, раз ребёнка родила. Полина подтвердила: наверное, вышла. И добавила, что всё у Машуты хорошо, на Митьке свет клином не сошёлся.
Катерина помолчала, а потом сказала то, о чём, наверное, думали многие: может, и к лучшему, что Машка уехала. Осталась бы в Заслонном, так каждый день пришлось бы любоваться на брюхатую Параню. А так — с глаз долой, из сердца вон. Нашла себе мужика и замуж вышла. То-то Ольгуня ездила на Донбасс — наверное, свадьбу справляли. Правда, Полина об этом ничего не знала, и на вопрос, почему Маша с новым мужем к матери не едет, ответить не смогла. Может, ребёнок ещё маленький, дорога не близкая. А может, ещё какая причина. Ей не докладывали.
Женщины ещё немного постояли и разошлись каждая в свою сторону. А я, размышляя над этой историей, всё больше убеждаюсь: чужая жизнь со стороны всегда кажется проще, чем она есть на самом деле. Для одних Маша — счастливица, которая вырвалась из посёлка, нашла работу и родила ребёнка. Для других — брошенная жена, которая так и не оправилась от предательства. А для самой Маши — это просто её жизнь, сотканная из ежедневных маленьких побед: вовремя прийти в ясли, сдать отчёт, уложить сына спать, не расплакаться при очередном вопросе о личном. И кто знает, может быть, именно в этом и заключается настоящее счастье — не в чужих оценках и не в пересудах у колодца, а в тихом, упрямом движении вперёд, даже когда кажется, что сил больше нет.
