Иногда кажется, что жизнь в доме держится на вещах, к которым привыкаешь больше, чем к людям. Старое кресло с деревянными подлокотниками и бордовым плюшем занимало особое место в нашей квартире. Оно досталось мужу от отца вместе с жильем в центре Кимр, и за пятнадцать лет никто не смел на него посягнуть. Слава садился туда каждый вечер, как занимают пост, который нельзя оставить. А потом в доме появился еще один хозяин — рыжий кот, которого сын когда-то принес с пристани мокрым дрожащим комком. Артему тогда было пятнадцать, он положил котенка на кухонный стол и сказал, что спас его. Я не стала ругаться за мокрые следы на скатерти — за доброе дело не отчитывают. Налила молока в блюдце, и с этого началась история Барина.
Кот вырос в наглого, вальяжного зверя, который требовал еду громким голосом и вел себя так, будто вся квартира принадлежит ему. За эту важность его и прозвали Барином. Он единственный свободно перемещался между мирами: то лежал в кресле у Славы, то терся о мои ноги на кухне, то орал над пустой миской, требуя добавки. Я давала ему кусочек колбасы, он отвечал мурчанием. Так и существовали — каждый в своем углу, но связанные этим рыжим посредником.
Тишина, которую никто не заметил
Пятнадцать лет Барин встречал меня у плиты громким воплем. Поэтому, когда он вдруг замолчал, я не сразу поняла, что случилось. Два дня кот лежал в кресле, не поднимая головы. Еда в миске оставалась нетронутой. Я убеждала себя, что он просто не голоден — поголодает и придет. Но на третий день Барин сполз с кресла, ушел под кровать в дальний угол и лег там, поджав лапы, отвернувшись к стене. Это было на него не похоже. Он никогда не прятался.
Я встала на колени и заглянула под кровать. Барин смотрел куда-то в пыльный полумрак, и бок у него ходил часто-часто. Когда я протянула руку, он не отодвинулся, но и не потянулся навстречу — просто позволил себя погладить. Под густой рыжей шерстью прощупывались ребра, которых раньше будто бы не было. В груди похолодело. Я позвала Славу, сказала, что кот не ест третий день. Муж отозвался, не оборачиваясь от телевизора: мол, отравился чем-то, пройдет, коты живучие. Но когда я добавила, что Барин залез под кровать, куда никогда не лазил, в комнате повисла тишина. Телевизор бубнил дальше, а Слава молчал. Тогда я пошла искать старую бумажку с телефоном ветеринарной клиники — носили туда Барина еще котенком, когда он объелся новогоднего дождика.
Дорога в клинику и первый разговор за долгое время
Везти кота вызвался Слава. Сам, молча, снял с антресолей старую переноску, посадил туда Барина, буркнул «поехали» и понес к машине. Я едва успела накинуть пальто. В клинике нас встретил молодой деловой врач. Он долго мял коту живот, слушал трубкой, потом отправил на анализ. Мы со Славой сидели рядом на узкой скамейке в коридоре — впервые за долгое время так близко друг к другу, плечом к плечу. И в этом было что-то странное, почти забытое.
Новости оказались плохими. Почки отказывают из-за возраста. У старых котов так часто бывает. Вылечить нельзя, но можно поддерживать: подкожные вливания каждый день, лучше дважды, лечебный корм, тепло и терпение — последнего побольше. Я переспросила, неужели мне самой придется колоть. Врач показывал на муляже, как оттягивать кожу на холке, куда входит игла, уверял, что освою за два раза. А Слава вдруг кашлянул и сказал глухо, что я не смогу — руки трясутся, и он сам не сможет. Домой ехали молча. Барин в переноске на моих коленях дышал часто и мелко, и я вдруг вспомнила про Регину. Дочь стрижет собак, животных не боится, колола своему Джеку инсулин два года, до самого конца. Только я ей не звонила месяца три. Разве что по делу.
Дочь, которая приехала ради кота
Регина взяла трубку не сразу. Когда я сказала, что Барин заболел, у нее в голосе мелькнула тревога — настоящая, живая. Она попросила никого не колоть самим и пообещала приехать вечером. И приехала. Сразу прошла к кровати, легла животом на пол и полезла под нее за котом. Барин зашипел, дернулся, но она вытащила его, прижала к груди, и рыжая морда ткнулась ей под подбородок. Уколы Регина делала уверенно: оттягивала кожу на холке, вводила иглу, лекарство уходило под кожу горбом, который потом медленно рассасывался. Барин терпел. Я держала полотенце, Слава стоял в дверях кухни и смотрел.
Вечерние уколы Регина взяла на себя, а утренние пришлось осваивать мне. Я боялась до дрожи в коленях, но дочь спокойно показала еще раз, как держать иглу, как оттягивать кожу. И на следующее утро я, стиснув зубы, сделала это сама. Барин только ухом дернул. А я потом сидела на полу кухни и почему-то плакала — то ли от облегчения, то ли от страха, то ли от чего-то еще, чему не было названия.
Разговоры о кошачьем стуле и неожиданные звонки
Регина стала приезжать каждый вечер. Сначала по-деловому: приехала, уколола и сразу назад. Потом начала задерживаться. То чаю выпьет, то останется поужинать, потому что уже поздно, а через мост в Савелово ехать не хочется. Мы сидели втроем на кухне и говорили про кота — поел ли, сходил ли в лоток, как рассосался горб от укола. И за этими разговорами про кошачий стул вдруг оказалось, что можно разговаривать и не молчать, и не задевать друг друга старыми обидами.
Сын позвонил через неделю. Я сама набрала, рассказала про Барина, и вечером Артем перезвонил — чего не делал никогда. Из трубки гудел северный ветер, что-то лязгало, а он спрашивал, ест ли кот, и велел брать дорогой почечный корм, не экономить, обещал скинуть денег. Назавтра позвонил снова. И через день. Он звонил про кота, а получалось — про все: про мороз под сорок, про тоску по нормальному хлебу, про свою жизнь на вахте. Я ловила себя на том, что жду этих звонков. Впервые за годы сын звонил не по делу, а просто спросить, дышит ли еще рыжий разбойник, которого когда-то вынул из Волги.
А еще я стала замечать странности с миской. Насыпала Барину утром ровно ложку корма, ни крошки больше, а к обеду еды в миске становилось больше, чем я оставляла. Сначала думала, что обсчиталась. Потом стала присматриваться. Корм появлялся. И вода в поилке всегда стояла свежая, хотя я ее не меняла. Кто-то тайком подкладывал еду и менял воду. Но кто?
Ночной разговор, который все изменил
На третьей неделе Барину стало совсем плохо. Он перестал пить, лежал в кресле бревном, не поднимая головы. Вливания уже не рассасывались горбом, а стояли под кожей, будто тело уставало принимать помощь. Регина приехала поздно, потрогала холодеющие лапы и позвонила врачу. Тот сказал — ставьте капельницу в вену, если умеете, и грейте всю ночь, а утром привозите. В вену Регина ставить не умела. Умела только под кожу. Она попробовала раз, другой, руки у нее дрожали, и вдруг она заплакала — резко, по-детски, как не плакала при мне лет с пятнадцати.
И тут прорвалось. Регина закричала, что я всегда так — «дотянем да потерпим, авось само пройдет». Вспомнила, как пришла ко мне, когда уходила от Сашки, когда ей нечем было дышать. А я тогда сказала: «Сама не удержала мужика, теперь реви». И она уехала через мост ночью, с одной сумкой, и никто ее не грел. Я стояла с полотенцем в руках, и оно вдруг сделалось очень тяжелым. В комнате повисло то, чего мы обе боялись все эти месяцы. Барин в кресле слабо дернул хвостом.
Я опустилась на подлокотник рядом с котом и долго молчала, гладила тяжелой рукой рыжую голову. Потом сказала, что была дурой. Что испугалась тогда за нее, а вышло — как обухом. Что меня саму никто не жалел, и я не выучилась жалеть. Думала, прикрикнешь — и человек соберется. А она не собралась, она ушла. И я год себя ем за те слова, каждый божий день. Регина стояла и молчала. Потом села рядом на пол, привалилась к моему колену, как в детстве, когда болела. И мы сидели так у кресла, грели между собой рыжего кота, укутанного в шерстяную кофту, и Барин под двумя парами рук наконец-то согрелся и заурчал — тихо, надтреснуто, но заурчал.
Тайна свежей воды и добавленного корма
Ночью я проснулась от того, что рядом пусто. Славы в постели не было. Я вышла в коридор и увидела свет на кухне. Остановилась на пороге и замерла. Муж сидел на табурете у окна, в майке и старых трениках, а на груди у него, завернутый в его же жилетку, лежал Барин. Слава держал перед котом блюдце с чем-то теплым, макал палец и подносил к сухому носу. И говорил — тихо, глухо, не для чужих ушей. Просил есть, дурью башку, хоть капельку. Спрашивал, с кем он тут останется без него. Говорил, что она на кухне, он в комнате, а кот один и туда, и сюда. Просил не помирать, потому что больше некому лечь в ноги.
Я стояла в темноте коридора и не дышала. Вот кто добавлял корм в миску. Вот кто менял воду. Все эти годы, весь этот холод и молчание перед телевизором, а он, оказывается, вставал ночами и грел кота на груди, и разговаривал с ним, потому что со мной разучился. Я не стала выходить. Вернулась в постель, легла и долго смотрела в потолок. А наутро впервые за много лет сварила мужу кашу с изюмом, как он любил в молодости. Слава посмотрел на тарелку, потом на меня, ничего не сказал. Но за завтраком, когда Барин, пошатываясь, сам добрел до кухни и потыкался в миску, старик отложил ложку и смотрел на кота, и уголки губ у него подрагивали.
Дом, который снова стал домом
Барин выкарабкался. Не сразу, не весь — почки его никуда не делись, и вливания остались частью жизни, как у иных людей остаются на всю жизнь сердечные капли на тумбочке. Но он снова ел и орал по утрам у плиты, снова забирался в отцовское кресло и свешивал лапу с подлокотника. Барин и есть барин.
А в доме что-то сдвинулось и не встало обратно. Регина стала приезжать по воскресеньям. Уже не колоть — колоть мы научились и без нее, — а просто так, к обеду. Привозила пирог из пекарни в Савелове, садилась за стол основательно, не на краешек табурета, и рассказывала про своих собак, про клиентов, про даму, которая притащила стричь пуделя в стразах. Слава выключал телевизор, когда она приезжала. Просто вставал и выключал, и приходил на кухню. И это было такое чудо, которого я уже не ждала.
Артем взял отпуск. Позвонил и сказал буднично, как о решенном, что приедет в мае. Сказал, что сам тащил рыжего из воды — ему на него и посмотреть. Пока живой. Я согласилась и засмеялась. Кот открыл желтый глаз, оглядел кухню, полную своих людей, и снова закрыл. Все было на своих местах.
