Когда я впервые углубилась в историю семейных отношений на территории нашей страны, меня не покидало ощущение, что привычная картина прошлого — это лишь аккуратно выбеленный фасад. Нам с детства внушали, что традиционный уклад — это непременно венчаная пара, иконы в красном углу и строгие нравы. Но реальность, особенно если копнуть поглубже, оказывается куда сложнее и подчас шокирует. Я обнаружила, что архаичные формы брака, которые мы привыкли ассоциировать с далекими экзотическими племенами, были не просто знакомы жителям России, а являлись фундаментом выживания для многих народов вплоть до начала XX века. И речь идет не о какой-то распущенности, а о жесткой, порой жестокой адаптации к среде.
Мне всегда казалось, что групповой брак — это нечто аморфное, но на деле он имел очень четкие очертания и разновидности. По сути, это целый спектр союзов, где партнеров больше двух. Этнографы видят в нем мостик от первобытной неупорядоченности связей к привычной нам парной семье. Но меня поразило, насколько изобретательно жизнь подталкивала людей к таким моделям. Это мог быть левират, когда вдова переходила к брату покойного мужа, чтобы не угас род и не пропала земля. Или сорорат — женитьба на сестре умершей жены, сохранявшая межсемейные союзы. Были и общины, где несколько мужчин вели хозяйство вокруг одной женщины, и даже так называемый «гостеприимный гетеризм». Объединяло все эти формы одно: они рождались не из страсти к экспериментам, а из голой прагматики экстремального существования.
Обмен женами как механизм экономического спасения
Самый хрестоматийный пример, который сразу приходит на ум, — это обычаи чукчей. Но когда я начала разбираться, поняла, что за поверхностным знанием об «обмене женами» скрывается продуманная до мелочей система. В условиях Крайнего Севера, где смерть от голода была постоянным спутником, одиночка не выживал. Мне стало ясно, что обмен женщинами между мужчинами был не прихотью, а способом буквально скрепить кровью и плотью экономический союз. Такие связи назывались «названным братством», и в них вступали представители разных хозяйственных укладов — морские зверобои и оленеводы. Через общих жен объединялись ресурсы: мясо, шкуры, жир, необходимые для зимовки. Связь, закрепленная интимной близостью с супругами «брата», считалась нерушимее любых договоров.
Я также обратила внимание, что у алеутов и эвенков существовали очень похожие традиции. Там партнеры в большой семейной группе могли быть общими или же подчиняться старшему мужчине. Этот уклад держался веками именно потому, что работал как социальный клей. Однако он оказался бессилен перед сменой экономической модели. С приходом христианства и развитием более прибыльного оленеводства, которое перестало зависеть от обмена с прибрежными охотниками, старый обычай просто потерял свою материальную основу. К началу прошлого века неравноценный обмен стал исчезать сам собой, как отмирает ненужный инструмент.
«Сума» как казачий ответ на войну и бездомность
Гораздо более мрачное и суровое воплощение группового брака я нашла в истории донского казачества. Ранние казачьи поселения XVI–XVII веков меньше всего напоминали семейные хутора. Это были по сути военные лагеря, перенасыщенные мужчинами, жившими от похода до набега. В таком мире не было места ни частной собственности, ни традиционной семье. Меня поразило, как сама среда породила явление, называемое «сумой». Представьте себе сообщество из десяти-двадцати вооруженных мужчин, которые сбивались в артель для выживания. В центре их жилища стоял огромный котел, и его размер символически отражал количество едоков. А общей хозяйкой, поварихой и любовницей для всех становилась, как правило, одна женщина.
Читая свидетельства того времени, я с трудом могла представить себе быт этих людей. Генерал Александр Ригельман описывал чудовищные подробности: рождавшиеся в таких «семьях» дети часто считались обузой. Существовал старинный «приговор» топить младенцев, чтобы они не мешали промыслу, а позже стали сохранять жизнь только мальчикам как будущим воинам. Это кажется бесчеловечным, но я понимаю, что это была темная сторона выживания в условиях перманентной войны. Другой причиной, подпитывавшей этот уклад, были постоянные набеги. Казаки систематически угоняли женщин — черкешенок, турчанок, калмычек. В одном из документов о походе 1635 года я нашла упоминание о почти тысяче семистах пленницах, приведенных с Азовского побережья. Эти женщины занимали место убитых или украденных казачек, постоянно подпитывая круговорот групповых отношений. Сошла на нет эта практика лишь к XVIII–XIX векам, когда казачество осело, обзавелось землей и стало куда более религиозным.
Тень снохачества в русской крестьянской избе
Но самое неожиданное и тяжелое открытие ждало меня не на окраинах империи, а в самом сердце России. Я говорю о таком явлении, как снохачество, которое историк В.И. Семевский назвал «отвратительной чертой семейных нравов». Это был пережиток группового брака, гнездившийся прямо в русских крестьянских избах XVIII–XIX веков. Суть его была в том, что глава большого патриархального семейства, «большак», вступал в половую связь с женами своих сыновей. Для меня это стало иллюстрацией того, как архаика может мутировать и сохраняться даже в христианском обществе.
Я долго пыталась понять, почему этот обычай оказался таким живучим. Ответ нашелся в трагических обстоятельствах рекрутской повинности. Мужей забирали в армию на четверть века. При живом, но отсутствующем муже молодая женщина оказывалась в полной власти свекра, становясь фактически соломенной вдовой без права голоса. У «большака» были все рычаги давления — от побоев до посулов лучшего куска. Выбора у снохи практически не оставалось. Церковь жестко осуждала это, считая не просто прелюбодеянием, а кровосмешением, и это было законным поводом для развода. Но теневая власть старшего в доме и страх за свою судьбу часто оказывались сильнее религиозных запретов. Этот мрачный осколок древних порядков держался благодаря бесправию и изолированности деревенской жизни.
Женщина как дар и инструмент побратимства
Отдельно я хочу остановиться на обычае, который у этнографов называется «гостеприимный гетеризм». Это практика предлагать гостю женщину из своей семьи для плотских утех. У тех же чукчей и алеутов это не считалось чем-то зазорным. Французский исследователь Арнольд ван Геннеп проводил параллель между этим жестом и совместной трапезой — это был способ наладить связь с чужаком, вписать его в орбиту своего рода. В основе лежал принцип взаимности, а не прямая материальная выгода. Мне было важно понять, что это работало как дипломатический инструмент в обществах, где не было письменных договоров.
Что касается славян, то здесь я склонна согласиться с теми историками, которые не находят убедительных доказательств существования подобного обычая в массовом виде. Да, славянское гостеприимство было легендарным, и Карамзин описывал его в самых ярких красках, но оно не распространялось на интимную сферу. В этом смысле граница между разными культурными мирами на территории одной страны проходила очень четко, и это лишний раз доказывает, насколько разными были пути выживания у народов России. Каждый из них создавал свои уникальные социальные механизмы, и групповой брак, во всех его уродливых и рациональных формах, был одним из самых мощных и пугающих инструментов в этой борьбе за существование.
Размышляя обо всем этом сейчас, я вижу не просто набор шокирующих фактов, а суровую летопись человеческой адаптации. От заснеженных чукотских стойбищ до куреней Дона и русских изб — везде, где жизнь ставила людей на грань, старые инстинкты и архаичные формы общежития брали верх над более поздними моральными нормами. И исчезали они не оттого, что люди вдруг просветились, а потому что менялись условия, делавшие эти жестокие, но по-своему логичные традиции ненужными.
