Возвращение Антипа в Елошное вышло тихим, почти крадущимся. Я до сих пор помню, как он рассказывал, что добрался до села на рассвете, когда даже солнце еще лениво потягивалось под звездным одеялом. До соседней деревни его подвез знакомый шофер, а дальше пришлось идти пешком, загребая пыль новенькими сапогами по проселочным дорогам.
Он не спешил, наслаждался утренней прохладой и первыми птичьими голосами в придорожных кустах. За плечами висел тот самый вещмешок, с которым он когда-то вернулся с фронта. Внутри лежали нехитрые, но драгоценные для семьи подарки: платок для Анны и Нюры, кисет для тестя, отрез ткани для жены и какая-то диковинная игрушка для дочери. Были там и сахар, конфеты, две банки мясных консервов, чай, колбаса и еще кое-что по мелочи. Ноша вышла тяжелой, зато душу грела мысль, как удивятся и обрадуются близкие.
Село встретило его подозрительной тишиной — даже вечно неугомонные собаки не подали голоса. У дома Анны и Семёна он остановился, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и присел на скамейку у ворот. Там его и застал неугомонный Семён, решивший спозаранку обкосить траву. Он провел гостя в теплое, полутёмное нутро дома. Анна мгновенно услышала шаги, вскинула голову и зажала рот ладошкой, чтобы не вскрикнуть, а рукой показала, где спит Настя. Антип поставил мешок на скамью, подошел к печи и, отодвинув занавеску, замер перед спящими женой и дочерью.
За время его отсутствия Настя обросла волосами, и две короткие косички, заплетенные на ночь, вызвали у него неожиданные слезы. Она будто почувствовала его взгляд, открыла глаза, не сразу поняла, кто перед ней, а потом выскочила из постели и повисла на нем, осыпая лицо мокрыми от слез поцелуями. Проснувшаяся дочь громко разревелась.
— Хороший мой, живой, вернулся, а я ждала, я верила! — шептала Настя, изо всех сил прижимаясь к мужу. Он одной рукой обнимал ее, другой подхватил дочку и всё еще не мог поверить своему счастью, целуя то одну, то другую в заплаканные лица.
Тут уж и остальным стало не до сна. Вскочила Лиза, спавшая в обнимку с детьми, вышла сонная Нюра, прибежал Аполлинарий Поликарпович. Шум и гам вылетели из приоткрытых окон прямо на улицу, разбудив собак и всколыхнув тихие переулки. Соседка Макариха уже выглядывала из-за забора, изнывая от любопытства. Не утерпев, она притащилась к дому, чтобы узнать новость и разнести ее по селу, давая надежду тем, у кого сгинули без вести на войне сыновья, мужья и братья.
— Ить он и не писал совсем, — повторяла она каждому встречному, — а возвернулся. Может, и мой Андрюшенька, сыночек мой, кровиночка, вот так же приедет? — и вытирала морщинистое лицо худой заскорузлой рукой.
Неделю Анна молча наблюдала за зятем. Видела, как он мается, не находит себе места, будто изнутри иголками истыкан. Его раздражало всё, даже паломничество односельчан: каждый норовил спросить, не встречал ли он на фронте их родственника, не знает ли, что сталось с мужем или сыном. А что тут скажешь? Всем одно и то же — не видал, не слыхал. Собеседница слезами исходит, а ему словно нож по сердцу: сразу вспоминаются те могилы в лагере, куда складывали безымянные тела военнопленных. Даже Душечкина, пришедшего с предложением работы, он и вовсе прогнал прочь.
— Не останусь я тут, мы с Настей в город поедем! — грубо ответил он председателю колхоза, провожая его с крыльца.
— А как же «где родился, там и пригодился»? — с укоризной сказал Геннадий Иванович. — Сам знаешь, мужских рук не хватает, особенно таких, как у тебя. Ты ж с любым трактором договориться можешь! Настя твоя из последних сил выбивается, а ты за ее спиной на кровати задницу греешь.
— Имею право, — вяло отбрехивался Антип, которому даже спорить было лень. — Воевал.
— Да кто ж против говорит? Почет и уважение тебе за это. Только сколько ты той войны нюхнул, раз в плен попал? Самую капелюшечку, с руками и ногами вернулся, а работать не хочешь!
— Тебя бы на мое место, да на немецкие щи! — не выдержал и сорвался Антип.
— Мне и на своем неплохо, — спокойно ответил председатель, открывая калитку. — Вот только подумай на досуге, правильно ли ты поступаешь? По-людски ли?
Анна, присутствовавшая при разговоре, лишь вздохнула. Глубоки были проблемы у зятя, и вины его в том не было. На жену покрикивает, дочь по попе шлепает — одним днем не справиться, лечение долгим будет. Но сначала надо было привезти Васю домой.
Подсобрав деньжат на дорогу и расцеловав домочадцев, Лиза и Анна уехали в далекую Антоновку. Путь показался им бесконечным. По дороге встречались и те, кто возвращался на освобожденные территории, и те, кто добирался домой с войны. Глядя на калек, побирающихся на перронах, Анна каждый раз вздрагивала, думая о сыне. Боялась, что он, не дождавшись их, сорвется с места, и тогда ищи его, как ветра в чистом поле.
В Антоновку они прибыли поздно вечером, когда уже начало темнеть. Стало страшно от вековых могучих сосен, отбрасывающих черные тени на дорогу. Словоохотливый старичок-смотритель подробно рассказал, как дойти до села, и описал дом Ульяны. Глаза его светились любопытством, но женщины лишь поблагодарили и, не рассказывая первому встречному, кто они и зачем приехали, оставили его строить догадки.
В Антоновке не спали: приветливо светились окна, где-то играла гармошка, слышался женский смех. Дом девушки они нашли без труда, и Лиза решительно постучала в дверь. Та отворилась через пару минут, и на пороге показалась женщина примерно одного возраста с Анной. Взволнованно она произнесла:
— Наконец-то! Почему вы так долго? Схватки уже несколько часов продолжаются, мы не знаем, что делать!
Лиза хотела было объяснить, что их с кем-то перепутали, но Анна жестом ее остановила и спросила:
— Воды у роженицы когда отошли?
Не дослушав ответа, она решительно вошла в дом. Вася, сидевший с мокрым лбом у кровати Ульяны, которой пришел срок рожать, удивленно открыл рот, увидев Анну.
— Мама? — растерянно пролепетал он. — Лиза? Откуда?
— Из Елошного, вестимо. Ну, здравствуй, сын, — ответила Анна и, поставив кошель с вещами на пол, подошла к роженице.
— Душно у вас. Топили печь? — спросила она, бегло оглядывая девушку.
— Так по поверьям надо, так еще бабка моя делала, — прошелестела Павла Асафовна, вытирая мокрой тряпкой искаженное болью лицо дочери.
— Да хоть дедка, — сердито ответила гостья, мгновенно понимая, что дело плохо. — Врача почему не позвали?
— Так в район он уехал, обещался к вечеру вернуться, да, видать, задержали его дела, — пояснила женщина, открывшая им дверь. Анна и Лукерья мгновенно узнали друг друга, хотя прошло не одно десятилетие. Глаза сказали всё за них, и они поняли друг друга без слов.
— Молчи! Всё потом! — приказала глазами Анна.
— Хорошо! — так же молча ответила Лукерья.
— Не стой столбом, Лиза! — громко сказала Анна. — Мне нужна теплая вода, кипяток. Достань из кошеля мои травы. Откройте двери и пойдите все отсюда прочь, вы мне мешаете!
— Раскомандовалась! — рассердилась хозяйка дома. — Да кто ты есть такая? А ну пошла из моего дома!
— Вася, — попросила Анна, — уведи всех, пока не поздно. Расскажи, кто мы. Я думаю, вам есть о чем поговорить с женой. Поспешите, времени совсем не осталось!
Получив требуемое и заварив травы, она начала колдовать над телом Ульяны. Хотя колдовством это в прямом смысле не назовешь: никаких магических обрядов Анна не знала, зато через ее умелые руки прошли сотни детей и рожениц, и таинство рождения она знала до мелочей.
— Слушай меня, милая, слушай, что говорить буду, то и делай. Скажу «тужься» — старайся, а велю отдыхать — лежи спокойно. Крупный ребенок у тебя, идет ножками, но мы справимся, — наговаривала Анна, протирая тело девушки теплым травяным раствором.
— Ненавижу его! Ненавижу! — выкрикнула от боли Ульяна.
— Кого, милая? Неужто дитя?
— Ваську своего ненавижу! Ни за что больше в одну постель с ним не лягу! Удовольствие получил он, а страдаю сейчас я!
— И, милая, бабы каются, а девки замуж собираются. Такова наша доля — новым людям жизнь давать! Тужься, милая, тужься, кричи, если хочется. Вот так, давай, давай! Всё, отдохни теперича. Отдохни, кому говорю!
— Вы Васина мама? — с трудом переводя дыхание, спросила Ульяна.
— Можно и так сказать, только не я его родила. Да, видать, упустила где-то, иначе как объяснить, что он теперь здесь живет, а не в родном доме?
— Вы его заберете, да?
— Тужься, милая, тужься! Еще, еще! А теперь отдыхаем! Что он, телок какой или тварь бессловесная, чтобы его забрать можно было? Пусть сам решает, я ему не указ. А теперь, моя хорошая, надо особенно постараться. Возьми в рот эту тряпку, зажми зубами. Главное — слушайся меня, всё будет хорошо!
Через полчаса улыбающаяся Анна вышла на крыльцо, где на ступеньках, словно воробьи на ветках, расселись Вася, Лиза, Павла Асафовна и Лукерья Демьяновна.
— С сыном тебя, Вася. Здоровенький, горластый. Заходите в дом, знакомиться будем!
Только тот, кто сам испытал подобное, поймет боль и горечь обманутой женщины. Лиза, глядя, как муж берет на руки новорожденного сына, еле сдерживала себя. Ей хотелось схватить его за грудки и хорошенько потрясти, чтобы узнать: а как же она? Как их общие дети? Они что, больше не нужны?
Анна, заметив ее состояние, тихонько сжала ей руку. Ей ли не знать, каково это, когда с кровью выдирают сердце из груди? Сразу вспомнился Яков и его любовница, у которой ей пришлось принимать роды, маленькая их дочь со страшной судьбой. Она сжала руку Лизы так, что та вскрикнула от боли. Увы, даже Анна не знала, как поступить в этой ситуации.
Выручила Лукерья Демьяновна, с умилением смотревшая на Ульяну и ее сына:
— А не пойти ли нам всем ко мне? Я тут недалеко живу, там и переночуете, — предложила она женщинам, понимая, что хозяевам сейчас не до гостей. Анна облегченно выдохнула: вот и разрешилась ситуация, пусть временно, но появилось время подумать, обсудить и поговорить с Лукерьей о сыне.
Все быстро собрались и вышли в холодную августовскую ночь. Звезды над Антоновкой висели так низко, что, казалось, их можно достать рукой. Тихая ночь укрыла село пеленой сна. Шли быстро, не разговаривая, уставшие от дороги и вечерних впечатлений, старались сдерживать шаг, чтобы хромающая Анна поспевала за остальными.
Жила Лукерья в маленьком покосившемся домишке с обшарпанными ставнями, одна из которых болталась на одном гвозде. Двор был неухожен: всюду заросли бурьяна и остатки бывшей бани, чернеющие остовом в ограде. Анна хмыкнула: бывшая хозяйка нисколько не изменилась, та же беззащитность и неприспособленность, словно по-прежнему она купеческая жена в богатом доме при множестве слуг.
Маленькая кухня, отгороженная занавеской, здесь же спальня и нехитрый скарб — всё уместилось в одной комнатенке, серой, сырой, неуютной. Видно было, что хозяйка пыталась придать ей уют: вырезанные из бумаги кружавчики украшали пространство между оконных рам, букет синих высушенных цветов красовался посреди круглого стола, застеленного пожелтевшей от многочисленных стирок кружевной скатертью, которая даже в таком виде казалась здесь инородной.
— Лечь можно на печи и на полу. Кровать сломана, сама сплю на ней вполглаза, боюсь, рассыплется, — виноватым голосом сказала гостям хозяйка, снимая и запихивая в небольшой комод старенькое бельишко, висевшее на спинке стула.
— Было бы место, а выспаться мы завсегда успеем, — ответила Анна, проходя к столу и доставая из кошеля еду, которую они привезли с собой.
— Чайком угостишь? — спросила она, выглядывая поблизости нож и тарелку, чтобы порезать хлеб и сало. — Сахарок у нас свой имеется.
— Ого! Целый пир у нас получается! — воскликнула Лукерья, разжигая примус и ставя на него закопченный чайничек.
— Лиза, глянь, что там с кроватью, — попросила Анна, накрывая на стол. Та, разбирающая и собирающая моторы с закрытыми глазами, молча пожала плечами, подошла к кровати, осмотрела и подставила под нее полено, лежавшее у печи.
— Теперь не упадете. А днем я что-нибудь посущественнее полена найду, тогда на ней и прыгать можно будет, — сказала она, усаживаясь у стола. — Мои мальчишки вечно на кровати играются, пришлось доски вниз подложить.
Она взяла хлеб, посолила и, добавив сверху половинку яйца, кусочек огурца и сала, откусила.
— Сколько ж у вас деток имеется? — спросила Лукерья, стараясь не показывать гостям своего голода. Ела она аккуратно, откусывала по чуть-чуть, словно смаковала еду, запивая всё горячим чаем из железной кружки.
— Двое, — Лиза осмотрела кусок, примеряясь, где откусить. — Большие уже, мамкины помощники.
— Не только мамкины, но и нам с дедом помогают, — подговорилась к ней Анна. — Славные мальчуганы, Васины сыночки.
Она посмотрела прямо на Лукерью, видя, как ползут вверх ее брови от удивления.
— Вот ведь как бывает, Лукерья Демьяновна. Любишь человека, детей от него рожаешь, растишь, когда он воюет, ночи не досыпаешь, чтобы накормить да одеть, а он нового ребенка заводит на стороне, — с горечью сказала Лиза, кладя недоеденный кусок на стол. — Не могу, в горло не лезет, — пожаловалась она собеседницам, зевнув от души.
— А ты приляг, Лизонька, отдохни. Утро вечера мудренее, встанешь с ясной головой, там и поговорим, что делать дальше. А мы пока с Лукерьей Демьяновной пошепчемся немного, — Анна похлопала невестку по плечу, провожая ее к печи.
Женщина поднялась по приступочке наверх, улеглась на старом одеяле и, чуть повошкавшись на неудобных кирпичах, провалилась в сон, как в бездну. Впрочем, это было неудивительно: Анна подсыпала в чай своей травки, чтобы дать ей возможность выспаться без тяжких дум.
— Не ждала, не чаяла, что снова свидимся с тобой, Аннушка, — сказала Лукерья, дождавшись сопения Лизы с печи.
— Отчего же? Знала я, что сведет нас судьба снова. Только вот не ведала, что при таких обстоятельствах. Рада, что жива ты, здорова. Про хозяина своего слыхала что?
Собеседница покачала головой и, помедлив, сказала:
— Статья у него расстрельная была, вряд ли избежал наказания. Да и меня, как видишь, жизнь помотала. Поломойкой при клубе служу. Тут обосновалась, Антоновка вторым домом стала. Живу худо-бедно, а теперь вот Бог сына прислал — и вовсе хорошо.
— Хорошо, да не совсем. Слыхала, семья у него имеется, детки опять же. Как с ними быть? Я так поняла, ты сыну не открылась?
— Боюсь я, Аннушка. Столько лет прошло, он уж и забыл нас с отцом, и дом наш в Кургане позабыл.
— Видела при нем ложечку маленькую, серебряную?
— Ульяна сказывала, прим сердца ее носит, бережет.
— А ведь это та самая, из вашего дома взятая. А ты говоришь, не помнит! Всё он помнит, через то и страдает, должно быть.
— Что же дальше будет, Аннушка? Увезешь его? Тогда я следом поеду, чтобы хоть издалека его видеть.
— Да что вы все заладили: увезешь, увезешь! — рассердилась женщина. — Словно он дите неразумное! Как решит, так и будет. Ты вот лучше что мне скажи...
Она понизила голос и, склонившись к собеседнице, зашептала свой вопрос. Услышав ответ, нахмурилась и стала выспрашивать остальное. Так и шептались они, пока солнце не встало над лагерем, находившимся близ Антоновки, и не раздался громкий сигнал побудки. Светлые, умиротворенные, словно вовсе не они не спали всю ночь, вышли женщины из дома и, обнявшись, встали возле него, наблюдая, как первые солнечные лучи окрашивают всё вокруг. Две женщины, две матери. Одна родила, другая воспитала. Обе связаны незримыми линиями любви к человеку, прикорнувшему на стуле возле кровати Ульяны и новорожденного сына.
Утром выспавшаяся Лиза молча выслушала Анну и Лукерью, предложивших не раздувать скандал в доме Ульяны, а предоставить право выбора самому Васе.
— Пусть решит, кто для него важнее: ты с детьми или Ульяна. Ведь насильно увезти мы его не сможем, — рассудительно сказала Анна, страдая внутри себя от сложившейся ситуации.
— Почему я должна уступить какой-то девке? Я законная жена, и дети наши рождены в браке, значит, и Вася обязан со мной поехать! А эта пусть довольствуется тем, что ребенок есть, всё не одна на свете будет теперь! — Лиза была непримирима и не желала отдавать то, что, по ее мнению, и так ей принадлежало.
— Никто права твоего не отнимает, но и ты пойми: от тебя сейчас ничего не зависит! — жалостливая Анна еле сдержала слезы, потому что знала наперед, что будет дальше. Да и Лукерья, боявшаяся снова потерять сына, судорожно вздохнула, сдерживая рыдания.
— Хватит переливать из пустого в порожнее, — оборвала ее Лиза. — Надо идти и всё на месте узнать! Но знайте: если Вася тут останется, прокляну его вместе с выблядком его, так и знайте! — выкрикнула она и выскочила из дома, хлопнув дверью.
Слабенькая после родов Ульяна еще спала, когда они зашли и, не решаясь пройти дальше, замерли на пороге.
— Что ж вы, гостеньки дорогие, не проходите? — зажурчала, улыбаясь, Павла Асафовна, увидев их. — Проходите к столу, пожалуйста. Уж не знаю, как вас приветить. Если бы не вы, Анна, не видать бы мне внука.
Вася сидел на скамье возле окна в подштанниках и нательной рубахе, стараясь пригладить обрубками рук взлохмаченные волосы. Еще ночью он признался Ульяне, что вторая гостья — его законная жена, мать двоих его детей, а роды принимала его мать.
От шума голосов девушка тут же проснулась, с тревогой посмотрела на кровать — ребенок спал рядом. Успокоившись, она перевела взгляд на Лизу.
— Знаю, виновата перед тобой. Только вот в чем, не пойму? Муж твой сам жизнь со мной выбрал, я не неволила. И держать не буду: соберется с тобой — пусть идет, — тихо сказала она, вцепившись рукой в лоскутное одеяло.
Нелегок выбор Васи, не позавидуешь мужику. С одной стороны жена, которую он и не любил вовсе, сошелся, чтобы Насте, отвергшей его, отомстить. На ее стороне Елошное, мать, с которой много пережито, дом и дети. Здесь — Ульяна, с которой ему хорошо и уютно, и даже, кажется, первые ростки любви к ней зачинаются, сын опять же, маленький. Заерзал на скамье Васенька, заегозил мягким местом по гладкой доске. Замерли четыре пары глаз, на него глядючи. Не выдержав, опустив голову, он сказал сначала тихо, а потом, добавив голоса, повторил:
— Тут я останусь. — И крикнул вслед убегающей в слезах Лизе: — Прости меня.
— Сыночек! — не выдержала напряжения Лукерья Демьяновна и проговорилась.
Оставив ее объясняться с остальными, Анна поспешила за невесткой. Нашла ее в тихом, заросшем травой проулке: Лиза билась головой о березу, что росла с краю у плетня.
— А-а-а! — выла она, раз за разом ударяясь лбом о кору, вспоминая, сколько вынесла и вытерпела за эти годы. Как теперь вернуться в Елошное? Что скажет мать, узнав, что променяла она ее на обманщика? Что скажут люди?
— Тише, дитятко, тише, — забормотала Анна, обхватывая ее руками и насильно пригибая к земле. — Присядь-ка, девочка моя, присядь. В ногах правды нету.
— Не одна ты со своим горем. Я у тебя есть и вся наша семья. Не бросим тебя, наша ты теперь навеки вечные! Войну такую выдержала — и сейчас сдюжишь! Деток поднимать станешь, а чуть позже и счастье свое найдешь. В одном месте убыло — в другом обязательно добавиться должно! На Васю зла не держи, — шептала она, ладошками вытирая ее щеки. — Пожалеет он об этом еще, да поздно будет!
— А жить? Жить как, мама? Мне ведь люди прохода не дадут, насмехаться вслед станут!
— Да какие люди, Лиза? Разве ж мы скажем, что Вася жив? Нет! Умер он, скончался в госпитале от ран, вот и весь разговор. Никто знать не будет, только ты и я, а остальным и незачем.
— Больно, как больно мне! Словно рученьку мне сейчас отрезали!
— Ш-ш-ш, моя девочка. Боль пройдет со временем. Думай об этом: всё проходит, и это пройдет. А пока давай-ка я тебя в дом Лукерьи провожу. Завтрева же домой вернемся. Заждались нас внучата-то, девки твои из бригады наскучались. Душечкин, небось, все глаза проглядел тебя дожидаючись, ты же первая у него работница, — тарахтела Анна, поднимая невестку с земли и ведя ее по тропинке. Незатейливые ее слова, словно подорожник на открытой ране, снимали боль, заживляли, исцеляли.
Я часто думаю о том, как по-разному складываются судьбы людей, переживших одно и то же. Кто-то возвращается домой, неся в вещмешке подарки и надежду, а кто-то остается на обочине чужой жизни, даже не подозревая, что его собственный выбор уже предопределен. В такие моменты особенно остро понимаешь, как важно иногда просто поговорить с близкими, не откладывая важные слова на потом. Ведь даже обычная адаптация ребенка в новой среде требует терпения и участия, а что уж говорить о возвращении человека с войны, где каждая минута могла стать последней.
Продолжение следует...
